ljubov (ne_ljubov) wrote,
ljubov
ne_ljubov

"Зимние заметки о летних впечатлениях". 1863г.

Страничка интересных размышлений человека-писателя:
http://www.world-art.ru/lyric/lyric.php?id=18510

150 лет тому назад дело было.

Часть 2
Глава II. В вагоне

"Рассудка француз не имеет, да и иметь его почел бы за величайшее для
себя несчастье". Эту фразу написал еще в прошлом столетии Фонвизин, и, боже
мой, как, должно быть, весело она у него написалась. Бьюсь об заклад, что у
него щекотало от удовольствия на сердце, когда он ее сочинял. И кто знает,
может, и все-то мы после Фонвизина, три-четыре поколенья сряду, читали ее не
без некоторого наслаждения. Все подобные, отделывающие иностранцев фразы,
даже если и теперь встречаются, заключают для нас, русских, что-то
неотразимо приятное. Разумеется, только в глубокой тайне, даже подчас от
самих себя в тайне. Тут слышится какое-то мщение за что-то прошедшее и
нехорошее. Пожалуй, это чувство и нехорошее, но я как-то убежден, что оно
существует чуть не в каждом из нас. Мы, разумеется, бранимся, если нас в
этом подозревают, и при этом вовсе не притворяемся, а между тем, я думаю,
сам Белинский был в этом смысле тайный славянофил. Помню я тогда, лет
пятнадцать назад, когда я знал Белинского, помню, с каким благоговением,
доходившим даже до странности, весь этот тогдашний кружок склонялся перед
Западом, то есть перед Францией преимущественно. Тогда в моде была Франция -
это было в сорок шестом году. И не то что, например, обожались такие имена,
как Жорж Занд, Прудон и проч., или уважались такие, как Луи Блан,
Ледрю-Роллен и т. д. Нет, а так просто, сморчки какие-нибудь, самые мизерные
фамильишки, которые тотчас же и сбрендили, когда до них дошло потом дело, и
те были на высоком счету. И от тех ожидалось что-то великое в предстоящем
служении человечеству. О некоторых из них говорилось с особенным шепотом
благоговения... И что же? В жизнь мою я не встречал более страстно русского
человека, каким был Белинский, хотя до него только разве один Чаадаев так
смело, а подчас и слепо, как он, негодовал на многое наше родное и,
по-видимому, презирал все русское. Я по некоторым данным это все теперь
соображаю и припоминаю. Так вот, кто знает, может быть, это словцо Фонвизина
даже и Белинскому подчас казалось не очень скандальным. Бывают же минуты,
когда даже самая благообразная и даже законная опека не очень-то нравится.
О, ради бога, не считайте, что любить родину - значит ругать иностранцев и
что я так именно думаю. Совсем я так не думаю и не намерен думать, и даже
напротив... Жаль только, что объясниться-то яснее мне теперь некогда.
А кстати: уж не думаете ли вы, что я вместо Парижа в русскую литературу
пустился? Критическую статью пишу? Нет, это я только так, от нечего делать.

По записной моей книжке приходится, что я теперь сижу в вагоне и
приготовляюсь на завтра к Эйдкунену, то есть к первому заграничному
впечатлению, и у меня подчас даже сердце вздрагивает. Как это вот я увижу
наконец Европу, я, который бесплодно мечтал о ней почти сорок лет, я,
который еще с шестнадцати лет, и пресерьезно, как Белопяткин у Некрасова,
Бежать хотел в Швейцарию, - но не бежал, и вот теперь и я въезжаю наконец в
"страну святых чудес", в страну таких долгих томлений и ожиданий моих, таких
упорных моих верований. "Господи, да какие же мы русские? - мелькало у меня
подчас в голове в эту минуту, все в том же вагоне. - Действительно ли мы
русские в самом-то деле? Почему Европа имеет на нас, кто бы мы ни были,
такое сильное, волшебное, призывное впечатление? То есть я не про тех
русских теперь говорю, которые там остались, ну вот про тех простых русских,
которым имя пятьдесят миллионов, которых мы, сто тысяч человек, до сих пор
пресерьезно за никого считаем и над которыми глубокие сатирические журналы
наши до сих пор смеются за то, что они бород не бреют. Нет, я про нашу
привилегированную и патентованную кучку теперь говорю. Ведь все, решительно
почти все, что есть в нас развития, науки, искусства, гражданственности,
человечности, все, все ведь это оттуда, из той же страны святых чудес! Ведь
вся наша жизнь по европейским складам еще с самого первого детства
сложилась. Неужели же ктонибудь из нас мог устоять против этого влияния,
призыва, давления? Как еще не переродились мы окончательно в европейцев? Что
мы не переродились - с этим, я думаю, все согласятся, одни с радостию,
другие, разумеется, со злобою за то, что мы не доросли до перерождения. Это
уж другое дело. Я только про факт говорю, что не переродились даже при таких
неотразимых влияниях, и не могу понять этого факта. Ведь не няньки ж и мамки
наши уберегли нас от перерождения. Ведь грустно и смешно в самом деле
подумать, что не было б Арины Родионовны, няньки Пушкина, так может быть, и
не было б у нас Пушкина. Ведь это вздор? Неужели же не вздор? А что, если и
в самом деле не вздор? Вот теперь много русских детей везут воспитываться во
Францию; ну что, если туда увезли какого-нибудь другого Пушкина и там у него
не будет ни Арины Родионовны, ни русской речи с колыбели? А уж Пушкин ли не
русский был человек! Он, барич, Пугачева угадал и в пугачевскую душу проник,
да еще тогда, когда никто ни во что не проникал. Он, аристократ, Белкина в
своей душе заключал. Он художнической силой от своей среды отрешился и с
точки народного духа ее в Онегине великим судом судил. Ведь это пророк и
провозвестник. Неужели ж и в самом деле есть какое-то химическое соединение
человеческого духа с родной землей, что оторваться от нее ни за что нельзя,
и хоть и оторвешься, так все-таки назад воротишься
. Ведь не с неба же, в
самом деле, свалилось к нам славянофильство, и хоть оно и сформировалось
впоследствии в московскую затею, но ведь основание этой затеи пошире
московской формулы и, может быть, гораздо глубже залегает в иных сердцах,
чем оно кажется с первого взгляда. Да и у московских-то, может быть, пошире
их формулы залегает. Уж как трудно с первого раза даже перед самим собой
ясно высказаться. Иная живучая, сильная мысль в три поколения не выяснится,
так что финал выходит иногда совсем не похож на начало..." И вот все-то эти
праздные мысли поневоле осаждали меня перед Европой в вагоне, отчасти,
впрочем, от скуки и от нечего делать. Ведь надо же быть откровенным! До сих
пор у нас о таких предметах только те, которым нечего делать, задумываются."

Федор Михайлович наш Достоевский. (30.10.1821 — 28.01.1881)
Написано в 42 года значит.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments